ПРАЗДНОВАНИЕ - Иван Шмелев. Лето Господне

ПРАЗДНОВАНИЕ

Никак не могу заснуть, про именины все думаю: про крендель, про

"удивление", от Абрикосова, и еще что-то особенное будет, "будто весна

пришла". В прошедшем году после сладкого крема вдруг подали котлеты с

зеленым горошком и молодым картофелем-подрумянкой, все так ахнули, даже

будто обидно стало: да что это такое, деревенские они, что ли, - после

сладкого, да отбивные котлеты! А тут-то и вышло "удивление": из сладкого

марципана сделано, а зеленый горошек совсем живой, - великое мастерство, от

Абрикосова. А завтра какое будет, теперь-то уж не обманешь марципаном! Я

Христом-Богом Горкина умолял сказать, - не сказал. Я ему погрозился даже, -

не буду за него молиться, что-нибудь и случится с ним, детская-то молитва

доходчива, всем известно. И то не сказал, запечалился только:

- Твоя воля, не молись... может, ногу себе сломаю, тебе на радость.

Оба мы поплакали, а не сказал: папашенька ему заказал сказывать. И еще

я все стишки про себя наговаривал, Сонечка заставила меня выучить, сказать

при гостях папашеньке, как в подарок. Длинные стишки, про ласточек и про

осень, на золотистой бумажке из хрестоматии Паульсона я списал. Только бы не

сбиться, не запнуться завтра, все у меня выходит - "пастурций в нем огненный

куст", вместо "настурций", - цветы такие, осенние. Ах, какие стишки, осень

печальная будто на душе, Сонечка так сказала. И у меня слезы даже набегают,

когда досказываю: "И вот, их гнездо одиноко, - они уж в иной стороне... -

Далеко, далеко, далеко..." И повара еще подо мной, на кухне, кастрюлями

гремят, ножами стучат... и таким вкусным пахнет, пирожками с ливером, или

заливным душистым... - живот даже заболел от голода, супцу я только куриного

поел за ужином. А Клавнюша спит-храпит на горячей лежанке: а подвиг голодный

соблюдает, другой год не ужинает, чтобы нечистый дух через рот не вошел в

него, - в ужин больше они одолевают, на сон грядущий, - странник один

поведал. И я ужинать перестать хотел, а Горкин наказал мне рот крестить, и

тогда дорога ему заказана. Ну, все-таки я заснул, как петушки пропели.

Утром - солнце, смотрю, горит, над Барминихиным садом вышло. Вот

хорошо-то, крендель-то понесут открыто, сахарные слова не растекутся. Отец -

слышу его веселый голос - уже вернулся, у ранней обедни был, как всегда в

свой именинный день. Поет в столовой любимую мою песенку - "Не уезжай,

голубчик мой, - не покидай поля родные...". Господи, хорошо-то как...

сколько будет всего сегодня! В доме все перевернуто: в передней новые

полочки поставили, для кондитерских пирогов и куличей, в столовой

"закусочная горка" будет, и еще прохладительная - воды, конфеты, фрукты; на

обед и парадный ужин накроют столы и в зале, и в гостиной, а в кабинете и в

матушкиной рабочей комнате будут карточные столы.

Хоть и День Ангела, а отец сам засветил все лампадки, напевая мое

любимое - "Кресту-у Тво-е-му-у..." - слышал еще впросонках, до песенки. И

скворца с соловьями выкупал, как всегда, и все клетки почистил, и корму

задал нашим любимым птичкам. Осень глухая стала, а канарейки в столовой так

вот и заливаются, - пожалуй, знают, что именины хозяина. Все может

чувствовать божья тварь, Горкин говорит.

В новом, золотисто-коричневом, костюмчике, со шнурочками и золотистыми

стеклянными пуговками, я вбегаю в столовую и поздравляю отца со Днем Ангела.

Он вкушает румяную просвирку и запивает сладкой-душистой "теплотцою" -

кагорчиком с кипятком: сегодня он причащался. Он весь душистый, новый

какой-то даже: в голубом бархатном жилете с розанами, в белоснежной

крахмальней рубашке, без пиджака, и опрыскался новым флердоранжем, -

радостно пахнет праздничным от него. Он весело спрашивает меня, что подарю

ему. Я подаю ему листочек со стишками. Все, даже Сонечка, слушают с

удивлением, как я наизусть вычитываю - "Мой сад с каждым днем увядает..." -

даже "пастурций" не спутал, вместо "настурций". А когда я горько вздохнул и

молитвенно выговорил-пропел, как наставляла Сонечка, - "О, если бы крылья и

мне!.." - отец прихватил меня за щечку и сказал: "да ты, капитан, прямо,

артист Мочалов!" - и подарил мне серебряный рубль. И все хвалили, даже

фирсановские официанты, ставившие закуски на "горке", сунули мне в кармашек

горячий пирожок с ливером.

И вдруг, закричали с улицы - "парадное отворяй, несут!..". А это

крендель несут!..

Глядим в окошко, а на улице на-роду!!!.. - столько народу, из лавок и

со дворов бегут, будто икону принимаем, а огромный румяный крендель будто

плывет над всеми. Такой чудесный, невиданный, вкусный-вкусный, издали даже

вкусный.

Впереди, Горкин держит подставочку; а за ним четверо, все ровники

Василь-Василич с Антоном Кудрявым и Ондрейка с катальщиком Сергеем, который

самый отчаянный, задом умеет с гор на коньках скатиться. Разноцветные ленты

развеваются со щита под кренделем, и кажется, будто крендель совсем живой,

будто дышит румяным пузиком.

- И что такое они придумали, чудачье!.. - вскрикивает отец и бежит на

парадное крыльцо.

Мы глядим из сеней в окошко, как крендель вносят в ворота и

останавливаются перед парадным. Нам сверху видно сахарные слова на

подрумянке:


"хозяину благому"


А на вощеной дощечке сияет золотцем - "...на день Ангела".

Отец обнимает Горкина, Василь-Василича, всех... и утирает глаза

платочком. И Горкин, вижу я, утирает, и Василь-Василич, и мне самому хочется

от радости заплакать.

Крендель вносят по лестнице в большую залу и приставляют полого на

рояле, к стенке. Глядим - и не можем наглядеться, - такая-то красота

румяная! и по всем комнатам разливается сдобный, сладко-миндальный дух. Отец

всплескивает руками и все говорит:

- Вот это дак уважили... ах, ребята.. уважили!..

Целуется со всеми молодцами, будто христосуются. Все праздничные, в

новеньких синих чуйках, в начищенных сапогах, головы умаслены до блеска.

Отец поталкивает молодцов к закускам, а они что-то упираются - стыдятся

словно. "Горка" уже уставлена, и такое на ней богатство, всего и не

перечесть; глаза разбегаются смотреть. И всякие колбасы, и сыры разные, и

паюсная, и зернистая икра, сардины, кильки, копченые, рыбы всякие, и семга

красная, и лососинка розовая, и белорыбица, и королевские жирные селедки в

узеньких разноцветных "лодочках", посыпанные лучком зеленым, с пучком

петрушечьей зелени во рту; и сиг аршинный, сливочно-розоватый, с коричневыми

полосками, с отблесками жирка, и хрящи разварные головизны, мягкие, будто

кисель янтарный, и всякое заливное, с лимончиками-морковками, в золотистом

ледку застывшее; и груда горячих пунцовых раков, и кулебяки, скоромные и

постные, - сегодня день постный, пятница, - и всякий, для аппетиту,

маринадец; я румяные расстегайчики с вязигой, и слоеные пирожки горячие, и

свежие паровые огурчики, и шинкованная капуста, сине-красная, и почки в

мадере, на угольках-конфорках, и всякие-то грибки в сметане, - соленые

грузди-рыжики... - всего и не перепробовать.

Отцу некогда угощать, все поздравители подходят. Он поручает молодцов

Горкину и Василь-Василичу. Старенький официант Зернышков накладывает

молодцам в тарелочки того-сего, Василь-Василич рюмочки наливает, чокается со

всеми, а себе подливает из черной бутылки с перехватцем, горькой. Горкину -

икемчику, молодцам - хлебного винца, - "очищенной". И старшие банщицы тут, в

павлиньих шалях, самые уважаемые: Домна Панферовна и Полугариха. Все диву,

прямо, даются, - как же парадно принимают! - царское, прямо, угощение.

Отец не уходит из передней, принимает народ. Из кухни поднимаются по

крутой лестнице рабочие и служащие наши, и "всякие народы", старенькие,

убогие, подносят копеечные просвирки-храмики, обернутые в чистую бумажку,

желают здоровьица и благоденствия. В детской накрывают официанты стол с

мисками, для людей попроще. Звонки за звонками на парадном. Приехали важные

монахи из Донского монастыря: настоятель и казначей, большую просфору

привезли, в писчей, за печатями, бумаге, - "заздравную". Им подают в зале

расстегаи и заливную осетрину, наливают в стаканчики мадерцы, - "для

затравки". От Страстного монастыря, от Зачатиевского, от Вознесенского из

Кремля - матушки-казначейши привезли шитые подзоры под иконы, разные

коврики, шитые бисером подушечки. Их угощает матушка кофеем и слоеными

пирожками с белужинкой. Прибывают и с Афонского подворья, - отец всегда

посылает на Афон страховые пакеты с деньгами, - поют величание мученику

Сергию, закусывают и колбаской, и ветчинкой; по ихнему уставу и мясное

разрешается вкушать; очень лососинку одобряют.

С раннего утра несут и несут кондитерские пироги и куличи. Клавнюша с

утра у ворот считает, сколько чего несут. Уж насчитал восемь куличей,

двадцать два кондитерских пирога и кренделек. А еще только утро. Сестрицы в

передней развязывают ленточки на картонках, смотрят, какие пироги. Говорят -

кондитерский калач, румяный, из безе, посыпан толченым миндалем и сахарной

пудрой, ромовый, от Фельша. Есть уже много от Эйнема, кремовые с фисташками;

от Абрикосова; с цукатами, миндально-постный, от Виноградова с Мясницкой,

весь фруктовый, желе ананасным залит. И еще разные: миндальные,

воздушно-бисквитные, с вареньем, с заливными орехами, в зеленоватом креме из

фисташек, куличи и куличики, все в обливе, в бело-розовом сахаре, в потеках.

Родные и знакомые, прихожане и арендаторы, подрядчики и "хозяйчики"... - и с

подручными молодцами посылают, несут и сами. Отходник Пахомов, большой

богач, у которого бочки ночью вывозят "золото" за заставу, сам принес

большущий филипповский кулич, но этот кулич поставили отдельно, никто его

есть не станет, бедным кусками раздадут. Все полки густо уставлены, а пироги

все несут, несут...

В летней мастерской кормят обедом нищих и убогих - студнем, похлебкой и

белой кашей. В зимней, где живет Горкин, обедают свои и пришлые, работавшие

у нас раньше, и обед им погуще и посытней: солонинка с соленым огурцом,

лапша с гусиным потрохом, с пирогами, жареный гусь с картошкой, яблочный

пирог, - "царский обед", так и говорят, пива и меду вволю. За хозяина

Горкин, а Василь-Василича вызвали наверх, "для разборки". И что ж

оказывается?..


Пришли на именины, к парадному обеду, о. Виктор с протодьяконом

Примагентовым. Пропели благоденствие дому сему. О. Виктор и сообщает, что

сугубая вышла неприятность: прислал записку о. благочинный нашего сорока,

Николай Копьев, от Спаса в Наливках, по соседству, почему трезвонили у

Казанской, - преосвященного, что ли, встречали, или у нас нонче Пасха? А это

кре-нделю был трезвон! Вышел о. Виктор к церкви покропить именинную

хлеб-соль, а трапезник со звонарем в трезвон пустили, будто бы о. настоятель

благословил ради торжества! - так им Василь-Василич загодя еще объявил, а

сие ложь и соблазн великий.

- Вышла сугубая неприятность... а пуще всего, может дойти и до самого

высокопреосвященного!

А помимо будущего назидания и даже кары, запретил о. благочинный

трапезнику славить по приходу на Рождестве.

Василь-Василич вошел в залу опасливо, кося глазом, будто видит самое

страшное, и волосы на голове у него рыжими вихрами встали, словно его

таскали за волосы; и рыжая борода у него измялась, и дух от него - живой-то

перегар кабацкий. А это он уж заправился сверх меры, подчуя с "горки"

молодцов.

О. Виктор приказал ему говорить, как все было. Василь-Василич стал

каяться, что так ему в голову вступило, "для уважения торжества". Что уж

греха таить, маленько вчера усдобил трапезника и звонаря в трактире

солянкой, маленько, понятно, и погрелись... ну, и дернула его нелегкая

слукавить: староста, мол, церковный именинник завтра, хорошо бы из уважения

трезвон дать.. и о. настоятель, мол, никак не воспрещает.

- Простите, ради Христа, батюшка о. Виктор... от душевности так, из

уважения торжества... хозяин-то хорош больно!

О. Виктор пораспек его:

- И неистов же ты, Василий... а сколь много раз каялся на духу у меня!

И все мы тут ужасно удивились: Василь-Василич так и рухнул в ноги о.

Виктору, головой даже об пол стукнул, будто прощенья просит, как на

масленице в прощеное воскресенье. Протодьякон поставил его на ноги и

расцеловал трижды, сказав:

- Ну, чистое ты дите, Василич!..

И все мы прослезились. И еще сказал протодьякон:

- Да вы поглядите на сей румяный крендель! Тут, под миндалем-то, сердце

человеческое горит любовью!.. ведь это священный крендель!!.

И все мы стали глядеть на крендель. Всю рояль он занял, и весь -

такая-то красота румяная!

Тут о. Виктор и говорит:

- А, ведь, сущая правда... это не кренделю-муке трезвон был, а,

воистину, - сердцу человеческому. От преизбытка сердца уста глаголят, в

Писании сказано. А я добавлю: ..."и колокола трезвонят, даже и в неурочный

час". Так и донесу, ежели владыка затребует пояснений о трезвоне .

И тут - ну прямо чудо объявилось. Бежит Михал Панкратыч и кричит

истово:

- Сам преосвященный в карете... уж не к нам ли?!.

И что же оказалось: к нам! Отец приглашал его на парадный обед, а

преосвященный надвое, в раздумчивости, сказал: "Господь приведет - попомню".

И вот, попомнил. Самое празднование тут-то и началось.


Так в сенях грохнуло, словно там стены рухнули, в зале задребезжали

стекла, а на парадном столе зажужжало в бокальчиках, как вот большая муха

когда влетит. А это наши певчие, от Казанской, и о. протодьякон архиерея

встретили, "исполать" ему вскрикнули. Певчие шли отца поздравить, а тут как

раз и архиерей подъехал. В доме переполох поднялся, народу набилось с улицы,

а Клавнюша стал на колени на дворе и воспел "встречу архиерейскую". А голос

у него - будто козел орет. Архиерей даже вопросил, чего это юноша вопит...

больной, что ли? И тут вот что еще случилось.

Архиерея под руки повели, все на него глазели, а прогорелый

Энтальцев-барин, который в красном картузе ходит, с "солнышком", и нос у

него сизый, перехватил у какого-то парнишки пирог от Абрикосова, с лету

перехватил - сказал: "от Бутина-лесника, знаю! я сам имениннику вручу, скажи

- кланяются, мол, и благодарят". И гривенник тому в руку сунул. Это уж потом

узнали. А парнишка-раззява доверился и ушел. Барин отдал пирог

Василь-Василичу и сказал:

- От меня, дорогому имениннику. От тетки наследство получил, вот и

шикнул. Но только вы меня теперь за главный стол посадите, как почетного

гостя, а не за задний стол с музыкантами, как летось, я не простой какой!

Сестры, как раскрыли пирог, так и вскричали:

- Какой чудесный! сладкая ваза с грушами из марципана! это в десять

рублей пирог!..

И ромом от пирога, такое благоухание по комнатам. А это Бутин, из

благодарности, что у него лес на стройки покупаем. Вечером все и

разузналось, как сам Бутин поздравлять приехал, и такая неприятность

вышла...

Архиерея вводят осторожно, под локотки. Слабым голосом вычитывает он

что-то напевное перед иконой "Всех Праздников", в белой зале. И опять

страшно грохнуло, даже в рояле гукнуло, и крендель пополз было по зеркальной

крышке, да отец увидал и задержал. Архиерей стал ухо потирать, заморщился.

Слабенький он был, сухонький, комарик словно, ликом серенький, как зола.

Сказал протодьякону - потряс головкой:

- Ну, и наградил тя Господь... не глас у тебя, а рык львиный.

Болезно улыбнулся, благословил и милостиво дал приложиться к ручке.

Именинный обед у нас всегда только с близкими родными. А тут и монахи

чего-то позадержались, пришлось и их пригласить. День выпал постный, так что

духовным лицам и постникам рыбное подавали, лучше даже скоромного. И как

подали преосвященному бульон на живых ершах и парочку расстегайчиков

стерляжьих с зернистой икоркой свежей, "архиерейской", - такую только рыбник

Колганов ест, - архиерей и вопрошает, откуда такое диво-крендель. Как раз за

его спиной крендель был, он уж его приметил, да и дух от кренделя истекал,

миндально-сладкий, сдобный такой, приятный. Отец и сказал, в чем дело. И о.

Виктор указал на поучительный смысл кренделя сего. Похвалил преосвященный

благое рвение, порадовался, как наш христолюбивый народ ласку ценит. А тут

тетя Люба, - "стрекотуньей" ее зовут, всегда она бухнет сперва, а потом уж

подумает, - и ляпни:

- Это, преосвященный владыка, не простой крендель, в нем сердце

человеческое, и ему за то трезвон был!

Так и сгорели от стыда. Преосвященный, как поднял расстегайчик, так и

остановился, и не вкусил: будто благословлял нас расстегайчиком, очень

похоже было. Протодьякон махнул на тетю Любу, да рукавным воскрылием лиловым

бутылку портвейнца и зацепил, и фужерчики на пол полетели. А о. Виктор так

перепугался, что и словечка не мог сказать. А тут преосвященный и погрози

расстегайчиком: что-то ему, пожалуй, показалось, - уж над ним не смеются ли.

А смеялись в конце стола, где сидели скоромники и вкушали куриный бульон со

слоеными пирожками, а пуще всех барин Энтальцев, чуть не давился смехом: рад

был, что посадили-таки с гостями, из уважения к пирогу.

Повелел преосвященный отцу Виктору пояснить, какой такой кренделю...

тре-звон был, в каком приходе? Тот укрепился духом и пояснил. И что же

вышло! Преосвященный весь так ликом и просветлел, будто блаженный сделался.

Ручки сложил ладошками, с расстегайчиком, и молвил так:

- Сколь же предивно сие, хотя и в нарушение благочиния. По движению

сердца содеяно нарушение сие. Покажите мне грешника.

И долго взирал на крендель. И все взирали, в молчании. Только Энтальцев

крякнул после очищенной и спросил:

- А как же, ваше преосвященство, попускают недозволительное? На

сладости выпечено - "Благому", а сказано - что?! - "никто же благ, токмо

един..."?

И не досказал, про Бога. Строго взглянул на него преосвященный и ручкой

с расстегайчиком погрозил. И тут привели Василь-Василича, в неподобном виде,

с перепугу. Горкин под руку его вел-волочил. Рыжие вихры Василь-Василича

пали на глаза, борода смялась набок, розовая рубаха вылезла из-под жилетки.

А это с радости он умастился так, что о. Виктор с него не взыскал, а даже

благословил за сердца его горячность. Поглядел на него преосвященный,

головкой так покивал и говорит:

- Это, он что же... в себе или не в себе?

И поулыбался грустно, от сокрушения.

Горкин поклонился низко-низко и молитвенно так сказал:

Разогрелся малость, ваше преосвященство... от торжества.

А преосвященный вдруг и признал Василь-Василича:

- А-а... помню-помню его... силач-хоругвеносец! Да воздастся ему по

рвению его.

И допустил поднести под благословение.

Подвели его, а он в ножки преосвященному пал, головой об пол стукнулся.

И благословил его истово преосвященный. И тут такое случилось... даже и не

сказать.

Тихо стало, когда владыка благословлял, и все услыхали тоненький

голосок, будто дите заплакало, или вот когда лапку собачке отдавили:

пи-и-и-и... Это Василь-Василич заплакал так. Повели его отдыхать, а

преосвященный и говорит, будто про себя.

- И в этом - все.

И стал расстегайчик вкушать. Никто сих слов преосвященного не понял

тогда: один только протодьякон понял их сокровенный смысл - Горкин мне после

сказывал. Размахнулся воскрылием рукавным, чуть владыку не зацепил, и

испустил рыканием:

- Ваше Преосвященство, досточтимый владыка... от мудрости слово

онемело!..

Никто не понял. Разобрали уж после все. Горкин мне рассказал, и я

понял. Ну, тогда-то не все, пожалуй, понял, а вот теперь... Теперь я знаю: в

этом жалобном, в этом детском плаче Василь-Василича, медведя видом, было: и

сознание слабости греховной, и сокрушение, и радостное умиление, и детскость

души его, таившейся за рыжими вихрами, за вспухшими глазами. Все это понял

мудрый владыка: не осудил, а благословил. Я понимаю теперь: тогда, в

писке-стоне Василь-Василича, в благословении, в мудром владычнем слове - "и

в этом - все!" - самое-то торжество и было.


И во всем было празднование и торжество, хотя и меньшее. И в парадном

обеде, и в том, как владыка глаз не мог отвести от кренделя, живого! - так

все и говорили, что крендель в живом румянце, будто он радуется и дышит и в

особенно ласковом обхождении отца с гостями. Такого парадного обеда еще

никто не помнил: сколько гостей наехало! Приехали самые почетные, которые

редко навещали: Соповы, богачи Чижовы-староверы, Варенцовы, Савиновы,

Кандырины... и еще, какие всегда бывали: Коробовы, Болховитиновы,

Квасниковы, Каптелины-свещники, Крестовниковы-мыльники, Федоровы-бронзовщики

- Пушкину ногу отливали на памятник... и много-много. И обед был не хуже

парадного ужина, - называли тогда "вечерний стол".

Уж на что владыка великий постник, - в посты лишь соленые огурцы,

грузди да горошек только сухой вкушает, а и он "зачревоугодничал", - так и

пошутил сам. На постное отделение стола, покоем, - "П" - во всю залу

раздвинули столы официанты, - подавали восемь отменных перемен: бульон на

живом ерше, со стерляжьими расстегаями, стерлядь паровую - "владычную",

крокеточки рыбные с икрой зернистой, уху налимью, три кулебяки "на четыре

угла", - и со свежими белыми грибами, и с вязигой в икре судачьей, - и из

лососи "тельное", и волован-огратэ, с рисовым соусом и с икорным впеком; и

заливное из осетрины, и воздушные котлетки из белужины высшего отбора, с

подливкой из грибков с каперсами-оливками, под лимончиком; и паровые сиги с

гарниром из рачьих шеек; и ореховый торт, и миндальный крем, облитый

духовитым ромом, и ананасный ма-се-дуван какой-то, в вишнях и золотистых

персиках. Владыка дважды крема принять изволил, а в ананасный маседуван

благословил и мадерцы влить.

И скоромникам тоже богато подавали. Кулебяки, крокеточки, пирожки; два

горячих - суп с потрохом гусиным и рассольник; рябчики заливные, отборная

ветчина "Арсентьича". Сундучного ряда, слава на всю Москву, в зеленом

ростовском горошке-молочке; жареный гусь под яблоками, с шинкованной

капустой красной, с румяным пустотелым картофельцем - "пушкинским", курячьи,

"пожарские" котлеты на косточках в ажуре; ананасная, "курьевская", каша, в

сливочных пеночках и орехово-фруктовой сдобе, пломбир в шампанском. Просили

скоромники и рыбного повкусней, а протодьякон, приметили, воскрылием

укрывшись, и пожарских котлеток съел, и два куска кулебяки ливерной.

Перед маседуваном, вызвали певчих, которые пировали в детской, "на

заднем столе с музыкантами". А уж они сомлели: баса Ломшакова сам Фирсанов

поддерживал под плечи. И сомлели, а себя помнили, - доказали. О. протодьякон

разгорелся превыше меры, но так показал себя, что в передней шуба упала с

вешалки, а владыка ушки себе прикрыть изволил. Такое многолетие ему

протодьякон возгласил, - никто и не помнил такого духотрясения. Как довел

до... "...мно-гая лет-та-а-а-а..." - приостановился, выкатил кровью налитые

глаза, страшные-страшные... хлебнул воздуху, словно ковшом черпнул, выпятил

грудь, горой-животом надулся... - все так и замерли, будто и страх, и

радость, что-то вот-вот случится... а официант старичок ложечки уронил с

подноса. И так-то ахнул... так во все легкие-нелегкие запустил... - грохот,

и звон и дребезг. Все глядели потом стекло в окошке, напротив как раз

протодьяконова духа, - лопнуло, говорят, от воздушного сотрясения, "от

утробы". И опять многолетие возгласил - "дому сему" и "домовладыке, его

тезоименитство ныне зде празднуем"... со чады и домочадцы... - чуть ли еще

не оглушительнее; говорили - "и ка-ак у него не лопнет..?!" - вскрикнула

тетя Люба, шикнули на нее. Я видел, как дрожали хрусталики на канделябрах,

как фужерчики на столе тряслись и звякали друг о дружку... - и все

потонуло-рухнуло в бешеном взрыве певчих. Сказывали, что на Калужском рынке,

дворов за двадцать от нас, слышали у басейной башни, как катилось последнее

- "лет-та-а-а-а..." - протодьякона. Что говорить, слава на всю Москву, и до

Петербурга даже: не раз оптовики с Калашниковской и богатеи с Апраксина

рынка вызывали депешами - "возгласить". Кончил - и отвалился на пододвинутое

Фирсановым большое кресло, - отдыхивал, отпиваясь "редлиховской" с ледком.

И так, после этой бури, упокоительно-ласково прошелестело

слабенькое-владычнее - "мир ти". И радовались все, зная, как сманивал

"казанскую нашу славу" Город, сулил золотые горы: не покинул отец

протодьякон Примагентов широкого, теплого Замоскворечья.

Пятый час шел, когда владыку, после чаю с лимончиком, проводили до

кареты, и пять лучших кондитерских пирогов вставили под сиденье - "для

челяди дома владычного". Благословил он всех нас - мы с отцом подсаживали

его под локоток, - слабо так улыбнулся и глазки завел - откинулся: так

устал. А потом уложили о. протодьякона в кабинете на диване, - подремать до

вечернего приезда, до азартного боя-"трынки", которая зовется "подкаретной".


Гости все наезжают, наезжают. Пироги-куличи несут и несут все гуще.

Клавнюша все у ворот считает; там и закусывал, как бы не пропустить, а

просчитался. Сестры насчитали девяносто три пирога, восемнадцать больших

куличей и одиннадцать полуторарублевых кренделей, а у него больше десятка не

хватало: когда владыку встречал-вопил, тут, пожалуй, и просчитался.

Стемнело. И дождь, говорят, пошел. Приехал лесник Бутин, и говорит

отцу:

- Ну, как, именинник дорогой, угодил ли пирожком, заказанным особливо?

А отец и не знает, какой пирожок от Бутина. Помялся Бутин: настаивать

неловко, будто вот говоришь: "как же вы пирожка-то моего не уважили?" Отец

сейчас же велел дознать, какой от Бутина принесли пирог. Все пироги

переглядели, все картонки, - нашли: в самом высоком пироге, в самом по виду

вкусном и дорогом, от Абрикосова С-ья, "по личному-особому заказу", нашли в

марципанных фруктах торговую карточку - "Склад лесных матерьялов Бутина, что

на Москва-реке..." Его оказался пирог-то знаменитый! А сестры спорят: "это

Энтальцев-барин презентовал!" На чистую воду все и вывели: Клавнюша сам все

видал, а не сказал: боялся на всем народе мошенником осрамить барина

Энтальцева: греха-искушения страшился. Хватились Энтальцева, а он уж в

каретнике упокояется.

К ночи гостей полон дом набился. Приехали самые важнецкие. И пироги,

самые дорогие, и огромные коробки отборных шоколадных конфет - детям,

парадное все такое, и все оставляется в передней, будто стыдятся сами

преподнести. Уж Фирсанов с официантами с ног посбились, а впереди парадный

ужин еще, и закуски на "горке" все надо освежить, и требуют прохладительных

напитков. То и дело попукивают пробки, - играет "ланинская" вовсю. Прибыли,

наконец, и "живоглоты": Кашин-крестный и дядя Егор, с нашего же двора:

огромные, тяжелые, черные, как цыганы; и зубы у них большие, желтые; и

самондравные они, не дай Бог. Это Василь-Василич их так прозвал -

"живоглоты". Спрашиваю его: "а это чего, живоглоты... глотают живых

пескариков?"

А Горкин на меня за это погрозился. А я потому так спросил, что Денис

принес как-то с Москва-реки живой рыбки, Гришка поймал из воды пескарика и

проглотил живого, а Денис и сказал ему; "ишь ты, живоглот!". А они потому

такие, что какими-то вексельками людей душат, и все грозятся отцу, что

должен им какие-то большие деньги платить.

Сейчас же протодьякона разбудили, на седьмом сне, - швыряться в

"трынку". Дядя Егор поглядел на крендель, зачвокал зубом, с досады словно, и

говорит:

- "Благому"!.. вот, дурачье!.. Лучше бы выпекли - "пло-хо-му!".

А отец и говорит, грустно так:

- Почему же - "плохому"? разве уж такой плохой?

А дядя Егор, сердито так, на крендель:

- Народишко балуешь-портишь, потому! Отец только отмахнулся: не любит

ссор и дрязг, а тут именины, гости. Был тут, у кренделя, протодьякон,

слышал. Часто так задышал и затребовал парочку "редлиховских-кубастеньких",

для освежения. Выпил из горлышка прямо, духом, и, будто из живота, рыкнул:

- А за сие ответишь ты мне, Егор Васильев... полностью ответишь! Сам

преосвященный хвалу воздал хозяину благому, а ты... И будет с тобой у меня

расправа строгая.

И пошла у них такая лихая "трынка" - все ахнули. И крик в кабинете был,

и кулаками стучали, и весь-то кабинет рваными картами закидали, и полон угол

нашвырял "кубастеньких" протодьякон, без перерыву освежился. И "освежевал",

- так и возопил в радости, - обоих "живоглотов". Еще задолго до ужина

прошвыряли они ему тысяч пять, а когда еще богачи подсели, - всех догола

раздел, ободрал еще тысяч на семь. Никто такого и не помнил. Бил картой и

приговаривал, будто вколачивал:

- А кре-ндель-миндал... ви-дал?..

Суд-расправу и учинил. Не он учинил, - так все и говорил, - а...

"кре-ндель, на правде и чистоте заквашенный". А учинив расправу,

размахнулся: сотнягу молодцам отсчитал, во славу Божию.


Ужин был невиданно парадный.

Было - "как у графа Шереметьева", расстаралсяФирсанов наш. После

заливных, соусов-подливок, индеек рябчиками-гарниром, под знаменитым

рябчичным соусом Гараньки; после фаршированных каплунов и новых для нас

фазанов - с тонкими длинными хвостами на пружинке, с брусничным и клюквенным

желе, - с Кавказа фазаны_ прилетели! - после филе дикого кабана на вертеле,

подали - вместо "удивления"! - по заказу от Абрикосова, вылитый из цветных

леденцов душистых, в разноцветном мороженом, светящейся изнутри - живой

"Кремль"! Все хвалили отменное мастерство. Отец и говорит:

- Ну, вот вам и "удивление". Да вас трудно и удивить, всего видали.

И приказал Фирсанову:

- Обнеси, голубчик, кто желает, прохладиться, арбузом ... к Егорову

пришли с Кавказа.

Одни стали говорить - "после такого мороженого да арбузом!..". А другие

одобрили: "нет, теперь в самый раз арбузика!.."

И вносит старший официант Никодимыч, с двумя подручными, на голубом

фаянсе, - громадный, невиданный арбуз! Все так и загляделись. Темные по нем

полосы, наполовину взрезан, алый-алый, сахарно-сочно-крупчатый, светится

матово слезой снежистой, будто иней это на нем, мелкие черные костянки в

гнездах малинового мяса... и столь душистый, - так все и услыхали: свежим

арбузом пахнет, влажной, прохладной свежестью. Ну, видом одним - как сахар

прямо. Кто и не хотел, а захотели. Кашин первый попробовал - и крикнул

ужасно непристойно - "а, черрт!.." Ругнул его протодьякон - "за трапе-зой

такое слово!..". И сам попался: вот-дак ч...чуде-сия!..", и вышло полное

"удивление"; все попались, опять удивил отец, опять "марципан", от

Абрикосова С-ья.

И вышло полное торжество.

А когда ужин кончился, пришел Горкин. Он спал после обеда, освежил и

Василь-Василича. Спрашиваю его:

- А что... говорил-то ты... "будто весна пришла"? бу-дет, а?..

Он мне мигает хитро: бу-дет. Но что же будет?

Фирсанов велит убирать столы в зале, а гостей просят перейти в

гостиную, в спальню, откуда убраны ширмы и кровати, и в столовую.

"Трынщиков" просят чуть погодить, проветрить надо, шибко накурено, головы

болят у барынь. Открыли настежь выставленные в зале рамы. Повеяло свежестью

снаружи, арбузом будто. Потушили лампы и пылкие свечи в канделябрах. Обносят

- это у нас новинка, - легким и сладким пуншем; для барынь - подносы с

мармеладом и пастилой, со всякими орешками и черносливом, французским,

сахарным и всякой персидской сладостью...

И вдруг... - в темном зале, где крендель на рояле, заиграл тихо,

переливами, детский простой органчик, какие вставляются в копилочки и

альбомчики... нежно-нежно так заиграл, словно звенит водичка, радостное

такое, совсем весеннее. Все удивились: да хорошо-то как, простенькое какое,

милое... ах, приятно! И вдруг... - соловей!.. живой!.. Робея, тихо, чутко...

первое свое подал, такое истомно-нежное, - ти-пу... ти-пу... ти-пу... -

будто выкликивает кого, кого-то ищет, зовет, тоскуя...

Солодовкин-птичник много мне после про соловьев рассказывал, про

"перехватцы", про "кошечку", про "чмоканье", про "поцелуйный разлив"

какой-то...

Все так и затаились. Дышать стало даже трудно, от радости, от счастья,

- вернулось лето! ...Ти-пу, ти-пу, ти-пу... чок-чок-чок-чок...

третррррррр... - но это нельзя словами. Будто весна пришла. Умолк органчик.

А соловушка пел и пел, будто льется водицей звонкой в горлышке у него. Ну,

все притихли и слушали. Даже дядя Егор, даже ворчунья Надежда Тимофеевна,

скряга-коровница, мать его...

Чокнул в последний раз, рассыпал стихавшей трелью - и замолчал. Все

вздохнули, заговорили тихо: "как хорошо-то... Го-споди!.." - "будто весной,

в Нескучном..."

Поздно, пора домой: два пробило.

Горкин отцу радость подарил, с Солодовкиным так надумал. А отец и не

знал. Протодьякон разнежился, раскинулся на креслах, больше не стал играть.

Рявкнул:

- Горка!.. гряди ко мне!..

Горкин, усталый, слабый, пошел к нему, светясь ласковыми морщинками.

Протодьякон обнял его и расцеловал, не молвя слова. Празднование

закончилось.

Отец, тихий, задумчивый, уставший, сидел в уголку гостиной, за

филодендроном, под образом "Рождества Богородицы", с догоравшей малиновой

лампадкой. Сидел, прикрывши рукой глаза.


О. А. Бредиус-Субботиной