Германской Демократической Республики. За прошедшие с тех пор годы М. Вольф обрел новое имя и новую известность как автор целого ряда книг, заняв достойное место в мемуарной и политической литературе. Его новая, сугубо личная книга - страница 15

265] под благородными подвальными сводами в пе­стром обществе господ, окруженных ярко на­крашенными дамами, которых без труда можно было отнести к числу жриц древнейшей про­фессии. Еда была дорогой, но, кроме икры, не поднималась до изысканного качества довоен­ного времени.

Такую еду мы получили в другом месте, в маленьком ресторане-комнате, в который, од­нако, можно попасть лишь по предваритель­ной договоренности и внутрь которого можно войти, только нажав на неприметно располо­женную кнопку звонка. Об этом побеспокоил­ся сын моих друзей Лены и Яши, который удачно нашел себя в мире нового бизнеса.

В квартире друзей, расположенной также вблизи Арбата, американцы познакомились с эти­ми двумя симпатичными русско-еврейскими интеллигентами и узнали еще кое-что о душе старой Москвы.

В долгие месяцы разлуки с семьей и домом гостеприимство этих друзей помогло, особен­но Андреа, пережить это неопределенное вре­мя не только как тяготу.

Часы, проведенные вместе в Москве, дава­ли новые поводы и материал для более деталь­ных рассказов о жизни как одной, так и другой пары.

Мы не хотели примириться с ситуацией «бег­ства», причины которого мы считали ненормаль­ными и противоправными. После решения об [266] отказе от предложения американской службы мы твердо решили возвращаться домой, несмот­ря на угрозу судебного преследования. Джим указал мне некоторых американцев, которые могли повлиять на общественное мнение в нашу пользу и которые могли быть полезны для пуб­ликации моей книги.

Сначала я доверял Джиму интуитивно, но со временем убедился, что имею дело с надеж­ным партнером.

Известная американская телепрограмма «Sixty Minutes» уже давно пыталась привлечь меня к участию в ней. Джим посоветовал мне пойти навстречу и сделал все, чтобы устранить мою скованность из-за недостаточного знания языка. Так, мы сидели с ним часами перед ма­леньким магнитофоном в его гостиничном но­мере и репетировали интервью. Он ставил ожидаемые вопросы и, подобно американским телеведущим, упорно и резко повторял их, пока я не давал наконец более или менее удовлетво­рительные ответы.

При рассказе о важнейших деталях моей биографии он ставил много дополнительных воп­росов, особенно когда я говорил о пережитых событиях войны. Его интересовали подробно­сти. Я рассказал ему, что мой брат в семнад­цатилетнем возрасте пошел добровольцем в Красную Армию и вскоре после прибытия на кавказский фронт стал свидетелем первой на его глазах гибели человека на войне. Солдат, ко-[267] торый только что кричал ему, чтобы он спря­тался под вагоном, внезапно оказался лежа­щим рядом и изорванным в куски. С этого момента смерть более двух лет постоянно была спутником Кони.

Мой рассказ захватил Джима. Он остановил запись и рассказал, что во время корейской вой­ны, будучи молодым американским офицером, встретился со смертью подобным же образом. Однажды он только вышел из джипа, как снаряд взорвался рядом с машиной и окровавленный водитель умер на месте. Это стало ключевым событием его жизни.

О другом происшествии он рассказал как-то позднее: его подразделение предприняло ата­ку на высоту, занятую противником, и попало под такой огонь, что справа и слева от него все были убиты или упали ранеными. Сам Джим был легко ранен, но никому не мог помочь: снайперы брали на прицел все, что движется. Он выжил только потому, что прикидывался весь день убитым и не реагировал на стоны тя­жело раненного товарища. Только ночью его смогли эвакуировать.

После этого Джима уже никогда не остав­ляла мысль о безысходности смерти, настига­ющей человека в бессмысленной войне. А ведь тогда в Корее, говорил он, он сначала был при­мерным солдатом, поскольку обязан своим развитием и образованием только армии. Б ше­стнадцать лет он ушел из дома и поступил на [268] службу, причем указал больший возраст и скрыл свой настоящий.

В Москве его интересовало не только ору­жие, он посещал также кладбища павших. Джим установил контакт с общественными российски­ми объединениями, которые на общественных началах следили за захоронениями немецких солдат, разбросанными по стране. Он внес по­жертвования на эти цели и сам собрал найден­ные опознавательные жетоны эксгумированных погибших. Если они были целы, то есть рас­познаваемы, это значило, что родственникам не было известно место захоронения. Джим связался с немецкой организацией по уходу за могилами погибших, чтобы через нее опове­стить еще живущих родственников.

Во время наших репетиций интервью Джим многое рассказал мне о своей жизни. Он пове­дал также о своем бегстве от уголовного пре­следования в США. Много лет он скитался по Латинской Америке вместе со своей женой Инге и расширил там свои деловые связи. Сно­ва и снова звучало его резюме: самое важное в жизни - свобода и дружба.

О своих делах по торговле оружием с дру­гими собеседниками он говорил иначе, чем со мной. По его словам, он считает свою репута­цию крупного торговца оружием морально тяжелой нагрузкой, однако убежден, что не только делает деньги, но и приносит пользу своей стране. [269]

Своими воспоминаниями он позволил мне добавить интересный эпизод в одну из глав книги, связанную со строительством стены в Бер­лине, которую я тогда писал. Когда после ав­густа 1961 года кризис, казалось, был на исходе, в октябре еще раз дошло до обострения на бер­линском КПП «Чек Пойнт Чарли». Американ­ские и русские танки стояли лоб в лоб друг против друга. Джим в эти критические дни на­ходился в американском командном бункере рядом с воинственным рубакой генералом Люшиасом Клеем и отвечал за линию связи гене­рала с президентом. Как информированный современник он дополнил живыми деталями мои знания закулисной стороны этого истори­ческого события.

Из других источников позже я все-таки уз­нал, что он разделял точку зрения генерала Клея, что нужно проявить твердость в отноше­ниях с советским руководством, чтобы любой ценой сохранить позиции в Западном Берлине. Этого он мне тогда не сказал.

Беседы о нашем жизненном опыте подни­мались значительно выше подобных историче­ских эпизодов. Поскольку мы чурались в наших беседах высоких слов, Джим написал мне письмо за два дня до своего отъезда из Москвы: «Я хочу выразить тебе благодарность за время, энер­гию и усилия, которые вы оба, ты и Андреа, употребили для того, чтобы сделать наше пре­бывание в Москве таким приятным. Это было [270] действительно нечто особенное, для нас стало большим счастьем иметь таких сердечных дру­зей, которые, не считаясь со временем, позна­комили нас с частью достойного уважения русского образа жизни. Без твоего личного особого внимания нам никогда не удалось бы увидеть и одной десятой того, что нам удалось увидеть.

Я надеюсь, что смогу принять вас как своих гостей и дорогих друзей в моем доме в Саван­не. Мне доставило бы большое удовольствие не только показать вам чудесный город, но и пре­красно провести вместе время в дружеской об­становке.

Будем надеяться, что ваши проблемы вско­ре останутся позади и в твоей жизни вскоре настанут лучшие времена. Несомненно, на долю нас обоих выпала Божья благодать, так как рядом с нами есть два сокровища, ведущих нас через бури и трудности, которые мы сами со­здаем себе. Наши жены - это самое лучшее, что досталось на нашу долю, без них мы бы просто пропали.

Если я чем-то могу помочь и поддержать тебя, не задумываясь звони мне как другу. Я воспринимаю дружбу, наряду со свободой, как важнейший фактор жизни. Я нашел цитату, о которой говорил тебе вчера. Это из Роберта Бернса, и звучит она так: «Я думаю, ведь это чудесно, что мы будем братьями. Братья не дол­жны любить друг друга. Братья должны знать [271] друг друга и заботиться друг о друге. В этом

все дело».

Еще раз большое спасибо за все, больше всего за сердечную дружбу. Джим».

Нежданно после нашего прощания Джим стал свидетелем события, в котором, как часто бывает в истории, великое и смешное оказа­лись очень близко друг к другу и которое окон­чательно определило странную гибель некогда могущественного Советского Союза. Это слу­чилось 21 августа 1991 года, в день намеченного нашими друзьями отлета. Именно в этот день мой бывший коллега по службе, выросший с тех пор до шефа КГБ, предпринял вместе с неко­торыми другими «большими людьми» в прави­тельстве попытку остановить распад Советского Союза. Это было дилетантское предприятие, которое с полным основанием может быть на­звано путчем. Однако сначала было объявлено чрезвычайное положение и все было похоже на тщательно подготовленную военную операцию.

Андреа посадила меня под домашний арест и решила одна проводить Джима и Инге в аэро­порт. По возвращении она рассказала, что по пути видела колонны войск и расставленные на всех перекрестках танки. Обычно склонный к шуткам Джим напряженно молчал. Только после того, как американцы прошли паспорт­ный контроль в аэропорту и оказались в тран­зитном зале, Джим помахал ей, и по нему стало видно, что его напряжение спало. [272]

За дни, проведенные вместе в Москве, сим­патия переросла в чувство дружбы. Друзья зна­ли, что наше пребывание в Москве подходило к концу и нас ожидало неопределенное буду­щее в объединенной Германии.

Джим доказал свою дружбу, когда меня в сентябре 1991 года арестовали по приезде в Германию и поместили в тюрьму в Карлсруэ. В телефонном разговоре из США с Андреа он без промедления обещал помощь и поддержку. Он был готов внести залог, чтобы я вышел на свободу. При каждой мысли о Джиме Андреа вспоминает сегодня об этом разговоре, и она будет благодарна ему всегда.

Со строгими ограничениями и под большой залог, для внесения которого я так и не при­бегнул к помощи Джима, меня освободили. Ограничения существенно сузили мою свободу передвижения на несколько лет. Когда мне после нескольких ходатайств разрешили по­стоянное пребывание на моем лесном участке, нас посетил там Саша. Радость была огром­ной.

Я как-то чувствовал в то тяжелое время, что сердца американца и русского бились в равной мере на моей стороне. Время, называе­мое поворотом, глубоко всколыхнуло нашу жизнь. Во всяком случае, я благодарен бурным обстоятельствам тех месяцев, потому что мне пришлось играть нежеланную роль коренника в нашей необычной тройке. Хотя мы более не [273] встречались втроем, мы продолжали ощущать себя тройкой в единой упряжке.

В то время мы узнали много такого о жиз­ни и внутренней жизни каждого из нас, что в нормальных условиях осталось бы неузнанным. Так, Саша казался нам до сих пор энергичным человеком-практиком. На одной из встреч мы узнали о необычной страсти русского. Он пред­ставил нам свою знакомую как медицинского научного работника, которая на основании соб­ственного опыта заинтересовалась нетради­ционными методами лечения. Эта женщина обследовала нас всех подряд, причем посети­тельница сказала обо мне, что я вряд ли го­жусь в медиумы, поскольку сам, якобы, обладаю способностями суггестивного лечения внуше­нием. Она рассказала о своей работе в каче­стве научного секретаря комиссии Академии наук, которая специально занимается изучени­ем сверхъестественных явлений. В комиссию входят, кроме ученых, также представители ар­мии, космического агентства и КГБ. Многое зву­чало, как нечто оккультное, но мы уже часто слышали о некоторых вещах «между небом и землей», которые скрыты от нашего рациональ­ного понимания. От скоропалительных оценок в этом отношении я отучил себя за годы своей долгой жизни.

Саша через эту женщину обнаружил у себя способности естественного лекаря и взял на вооружение некоторые из ее приемов. Хотя она [274] и предупреждала, что он не обучен и не имеет права переоценивать свои возможности, Саша пробовал, не внимая ее предупреждениям, ис­пользовать свой дар на друзьях и знакомых. При этом совсем не безуспешно. Вскоре после Сашиного посещения нас в лесу Андреа повез­ла Клаудию, страдавшую мигренями, к Саше, и он добился удивительного результата: ми­грени с тех пор исчезли. Андреа описала его процедуру как передачу энергии. После интен­сивного сеанса лечения Саша совершенно обес­силел, а Клаудия впала в долгий глубокий сон.

Когда Инге и Джим снова приехали в Бер­лин и хотели приобрести участок земли совсем близко от нас, Саша и Галя с маленькой дочкой были уже опять в Москве. Это навело Джима на мысль пригласить Андреа в поездку в Москву втроем. Мне же из-за ограничений Федераль­ного суда и сроков судебных заседаний было запрещено покидать свое место жительства. Так поездка состоялась без меня, и американцы познакомились с помощью Саши с новыми гра­нями московской жизни.

Джиму благодаря бесчисленным знакомым русского друга удалось установить новые де­ловые связи, которые он в последующем сумел развить. Подслушивающие устройства и про­чие технические средства, первоначально пред­назначенные для оснащения КГБ, теперь более или менее легально были допущены на рынок и стали объектами деловой активности Джима. [275]

В одну из следующих поездок Саша показал его в частном порядке вместе с сопровождав­шим его немцем известному хирургу, руководи­телю большой клиники. К удивлению гостей, выяснилось, что не только профессор глубоко верующий человек, но и Саша убежденно при­нял веру русской православной церкви. Для него стало потребностью несколько раз в неделю посещать церковь и соблюдать ее правила. Как и профессор, Саша пил воду только из освящен­ного источника. По его словам, церковь дает ему силы для продолжения жизни, и его друзья, как он считает, еще придут к этому убежде­нию. Джим, сам далекий от церкви, не принял всерьез это признание, тем не менее, отнесся к нему с уважением и внес пожертвование на храм во время совместного его посещения.

Саша окружил Андреа в это время внима­нием и заботами о моей судьбе. Вместе они по­пытались оживить старые связи, чтобы сделать достоянием общественности абсурдность судеб­ного преследования меня. Андреа также была поражена близостью Саши к священнику рус­ской православной церкви. Во время посещения церкви ей сказали, что отец Геннадий, пропо­ведующий в храме, молился за меня во время моего процесса. Слуга Господа благословил ее и говорил о своем глубоком убеждении, что дело завершится для меня благополучно.

Через годы после этого я посетил неболь­шую церквушку вместе с Андреа, в которой [276] Саша познакомил ее с отцом Геннадием. Боже­ственная служба проходила в здании колоколь­ни, окрашенном в светло-голубой и белый цвета, сам неф храма еще дожидался реставрации.

Большой приток в церковь объясняется кру­шением «реального социализма» в России. Стран­ным при этом представляется то, что именно большая часть «элиты» прошлой системы по­сещает церковь. Андреа и меня сердечно при­ветствовали в церкви офицеры и друзья Саши.

Знаки внимания и искренней заинтересован­ности приходили и от Джима и Инге, американ­ских друзей. Ко дню начала процесса в 1993 году Инге прислала милую открытку с изображением кошки, и, зрелая поддержать подругу, написа­ла: «Я могу только надеяться, что эти ужасные недели быстро пройдут и к Мише отнесутся справедливо. Я уже как-то верю в справедли­вое решение по его делу, поскольку весь мир следит за ним. Меня больше беспокоит ваше здоровье, эта разорванная семейная жизнь и новые сердечные страдания. Однако я знаю, что ты сильная и у тебя невозможно отнять веру в лучшее. Направь свой гнев против тех, кто нападает на тебя и кто неправедно причи­няет тебе зло. Представь себе прокурора в под­штанниках! Не огорчайся! Не отчаивайся ни от жизни, ни от человечества. Думай обо всех хо­роших людях, с которыми ты познакомилась в жизни, о цветах, о деревьях, море, солнце, луне и о нас». [277]

Среди московских коллег и офицеров связи советской службы, работавших в Берлине, у меня были близкие и старые друзья, но в трудные дни испытаний дружбу Саши я ощущал постоян­но. Он часто звонил мне и узнавал о ходе про­цесса. Однажды он договорился со мной о точном времени сеанса, во время которого я должен был сориентировать себя в сторону Востока и расслабиться. Поскольку вечером мне нужен был отдых, я, как и другие неверующие, следую принципу: почему не попробовать, если это не повредит! В условленный час я сел в затемненной комнате в кресло и расслабился. Я повернул ладони на Восток и думал о Саше, который, вероятно, в это время сконцентрировался на том, чтобы передать мне силы и энергию.

У меня не было недостатка во внутренней силе во время всего процесса. Зависело ли это от Саши, сказать я не могу.

К концу процесса произошел случай, о кото­ром я рассказываю, испытывая внутреннее сму­щение. Это было в день, когда выступал с обви­нением представитель федерального прокурора. Саша узнал у меня о времени этого выступления. Прокурор как раз начал обвинительную речь, когда в особо защищенном зале Верховного суда земли внезапно погас свет. Этот случай был един­ственным за всю историю суда.

Острой болью поразило нас внезапное из­вестие о скоропостижной смерти Саши. Мы ни­когда не замечали у него никаких признаков [278] болезни. Более чем загруженный по своей профессиональной деятельности, он постоян­но спешил с одной встречи на следующую. Его друг-священник объясняет перенапряжение и без того больного сердца стремлением Саши оказать своими душевными силами помощь дру­гим людям. В отличие от священников, кото­рых обучают при оказании духовной помощи не допускать внутрь себя чужие страдания, Саша наряду со служебными обязанностями со­вершенно исчерпал силы своими сеансами. Его сердце не могло выдержать этого в течение дол­гого времени. Именно после лечебного сеанса он сел в машину, и сердце отказало. Он сумел еще затормозить и включить аварийную сигна­лизацию. После этого машина въехала в забор. Саше как раз исполнилось сорок пять лет.

Сразу же после того, как я получил воз­можность выезжать, мы поехали к Гале и с ней вместе посетили могилу Саши на Востряковском кладбище у кольцевой автодороги на За­паде Москвы. Нам пришлось идти довольно далеко по грязи и остаткам тающего снега до той части кладбища, где находятся новые за­хоронения. Останки Саши покоятся под пра­вославным крестом. Над ним раскинула свои ветви береза. Галя перекрестилась и зажгла свечу перед фотографией Саши. Признаюсь, что крест и религиозный ритуал меня сначала покоробили. Естественно, я знал о его отноше­ниях с отцом Геннадием, однако могила и ре-[279] лигиозная церемония не соответствовали моим представлениям об умершем друге. Лишь поз­же из разговоров с Галей, с его близкими дру­зьями и отцом Геннадием я понял, насколько истово Саша в последние годы обратился к пра­вославной церкви.

Но, признаюсь, что бы я ни говорил о Саше в последующие годы, не создает полного и це­лостного образа моего друга.

От своих родителей Саша унаследовал не­которые таланты и свойства характера. Отец, выходец из Сибири, прошел суровую школу жизни, работая водителем от Кавказа до край­него Севера - Чукотки. Саша рассказывал мне о нем как о веселом и в то же время суровом человеке, который часто испытывал серьезные трудности из-за своей прямолинейности. Отцу приписывали никогда не обманывавшую его ин­туицию, которая не раз спасала от верной смер­ти. Чуткую натуру отца и его твердую волю сын унаследовал так же, как и его золотые руки. Этими руками сибиряк мог сам построить дом вместе с печью. Он был заядлым охотником и рыбаком, знал места в лесу с лучшими гриба­ми и ягодами. Он соревновался с женой в ого­роде, у кого лучше урожай с грядки.

Мать родилась на казачьем хуторе на Дону, попала на фронт, участвовала в сталинградской битве, потом прошла с Красной Армией до Бер­лина и написала свое имя на стенах рейхстага. Она была сильной личностью. Видимо, от нее [280] Саша получил в наследство способность быст­ро увлекаться сразу многими различными де­лами, историей и рассказами, а также травами и натуролечением.

Сын рос на побережье Черного моря в пред­горье Кавказа. Он всегда считал эту местность своей настоящей Родиной, любил море и боль­ше всего горы. Еще мальчиком, гораздо рань­ше своих сверстников, он заинтересовался оружием. Когда у него нашли самодельный пи­столет, мать попросила старшего сына от пер­вого брака уделить внимание младшему. Хотя тому и удалось удержать брата от отцовского пристрастия к охоте, Саша остался фанатом оружия. Его страсть свела его в конце концов в Берлине в небольшом ресторанчике недалеко от Европейского центра с Джимом.

Поскольку любовь Саши к оружию прояви­лась уже в юности, старшему брату, наверня­ка, не стоило большого труда уговорить Сашу поступить в училище пограничников. Хотя во­енные порядки противоречили свойствам харак­тера Саши, он счел их необходимыми для службы будущего пограничника. Он надеялся по окончании учебы проходить службу где-нибудь на отдаленном участке границы в горах.

Как часто бывает в жизни, все сложилось иначе, и Саша оказался на КПП международ­ного аэропорта Шереметьево, подведомствен­ного КГБ. И как складывается судьба: будущий священник Геннадий, тогда еще официальный [281] сотрудник русской патриархии, должен был встречать в аэропорту иностранных гостей пра­вославной церкви. Поскольку проблемы про­пуска через границу и таможенного контроля лучше всего решаются по взаимному согласию, они там и познакомились. Отсюда выросла сим­патия и с годами необычная дружба. Однако прошло несколько десятилетий, на которые связь между человеком церкви и сотрудником службы безопасности прервалась.

Почему они возобновили связь и как офи­цер коммунистической службы безопасности, который скорее производил впечатление руба­ки и любимца женщин, стал духовным целите­лем и православным верующим?

Отец Геннадий за прошедшие годы был по­священ в сан священника. Он рассказал, что Саша прямо-таки бросился к нему во время службы, не обращая внимания на паству, обнял и поцеловал. Религиозность уже была в Саше. Ему только пришлось соединить ее со своим интересом к народной медицине и методам природолечения.

Отец Геннадий, который, как и другие паци­енты Саши, страдал от сильных головных бо­лей, шутки ради согласился с предложением друга полечиться у него. Головные боли у отца Геннадия тоже исчезли.

Хотя начало его увлечения целительством и его обращение к религии примерно совпали по времени, Саша игнорировал запрет право-[
0466185410988562.html
0466333486986639.html
0466429604963870.html
0466490695716663.html
0466564225360685.html